Мой отец родился в сороковом году. Видно это был хороший год, потому, что многие родители моих друзей родились именно в сороковом. И наверно им действительно повезло, ведь страшные годы войны они прожили в детском неведении. Да, были голодные, послевоенные годы, но родительская любовь и забота великая защита от многих бед.
Потом отец вырос. И была служба на Северном флоте. Четыре с половиной года фельдшером на базе АПЛ. И моя мама, которую он любил всю жизнь и которая подарила ему нас, трех братьев, таких же однолюбов как и он. И был Дом, построенный своими руками, где мы собираемся по выходным до сих пор, и яблони им посаженные, в тени которых резвились его внуки. И был Первый медицинский институт имени Сеченова.
Нет, ни я, ни братья врачами не стали. Медицина, это удел избранных. Но глядя на папу, я понял, что такое счастье в профессии. Многие ли могут похвастаться, что довольны тем, чем занимаются? Не в денежном выражении, конечно. А я видел, как сиял отец после успешной операции, и как переживал неудачи. И видел глаза людей, которых папа вернул с "того света", чьих детей спас, кому не дал стать калекой. Они были частыми гостями у нас дома. Многие приносили деньги, но папа принимал в дар лишь дружбу, и иногда коньяк. Мы ругали его, говорили, что деньги до операции это взятка, а после благодарность, но убедить в этом так и не смогли. Кто знает, может и поэтому, мы выросли порядочными людьми.
А еще я понял, что наверно только труд учителя может сравниться с профессией врача. Ошибки и того и другого - катастрофичны, а ответственность - огромна. Папин коллега рассказывал, как операционная сестра ворчала, - "Это всего лишь аппендицит, разрезали побольше и все. А вы, Владимир Борисович, через крохотный прокол, ковырялись столько времени". Я спросил, чего мол, не разрезал то? Отец ответил, что оперировал действительно обыкновенный аппендицит, простая операция. Но на столе лежала молодая девчонка, - "И как ей на пляже раздеваться, если я ей шрам во весь живот оставлю? Мне - лишний час у операционного стола, а ей на всю жизнь". И так сорок пять лет.
Потом пришла пенсия. Стало пошаливать здоровье. Старый хирург с легкостью ставил сам себе диагнозы. Успокаивал родных, что мол это мелочи, пустяки, даже принимал какие то таблетки. Называл это лечением, улыбался. Вот только ходил все тяжелее. Пришлось устроиться в районную поликлинику. Знакомые рассказывали, как сестры шептались за его спиной, - "Сам денег не берёт, так и нам перестали предлагать"! Да, он по-прежнему ценил лишь дружбу и иногда коньяк. Вечерами он возил на своей старенькой "шестерке" мою дочь Катю в музыкальную школу, по выходным ковырялся на даче и работал, лечил, лечил.
Потом случился инсульт. И приехала скорая. И устроила нам аукцион. Сто двадцать тысяч рублей и вы в ЦКБ, сто и вы в Волынской. Папа не мог говорить, отнялась речь, но все слышал. Медсестры, одетые как уборщицы в какие-то синие балахоны, его особо не стеснялись, а он лежал на диване и плакал. Старик и представить себе не мог, что можно вот так, торговать жизнью. Я не знаю, что вспоминал он в тот момент, может клятву Гиппократа, может своих больных. За сорок пять лет в хирургии там были все, и генералы, и бомжи, и водители, да мало ли кто. А он просто делал свою работу, за оклад, дружбу и иногда коньяк.
А потом была 31 -я больница. И два санитара в фуфайках, накинув, на почти парализованного отца, тонюсенькое и дырявое одеяльце повезли его, по двадцатиградусному морозу из приемного отделения (в одном корпусе) в реанимацию (в другом корпусе)! Мы набросили на него свои куртки, дубленки, но что мы могли сделать, ведь положили его на прикрытую лишь простыней каталку. А еще в реанимационном отделении бала охрана. У неё была инструкция, подписанная главным врачом, которую они, с какой-то ненавистью к человечеству, исполняли. Мне с трудом вериться, что такое может подписать врач. "С больным, поступающим в реанимационное отделение, допускается проход одного(!) сопровождающего из числа родственников, для снятия с больного одежды и изъятия личных вещей". А вы пробовали раздеть взрослого, парализованного мужчину? Не дай вам бог попробовать. В общем, ни мама, ни братья с отцом толком не попрощались. У железных дверей реанимации, отец нашел силы, сжал мне руку и прошептал "А Катю в музыкальную школу я вовремя отвез?" Вовремя, папа, вовремя. Живым отца мы больше не видели. Воспаление легких.
Lem02©